Мобильная версия сайта.
Сайт газеты «Магнитогорский металл»

13 ноября, вторник

ГЛАВНАЯ АРХИВ РУБРИКИ РЕДАКЦИЯ РЕКЛАМА КОММЕНТАРИИ ФОРУМ ОБЪЯВЛЕНИЯ

Новости газеты

13.11.2018

Комментарии ( )

Комбинат успешно осваивает новые рынки

Стратегией ПАО "ММК" на ближайшие годы являются дальнейшие инвестиции в модернизацию оборудования с целью повышения эффективности и снижения экологической нагрузки.

13.11.2018

Комментарии ( )

"Металл-Экспо-2018"

В Москве стартовал главный форум металлургов.

13.11.2018

Комментарии ( )

Аэропортам присвоят имена

Жители России при проведении опроса на тему присвоения аэропортам имён великих людей страны чаще всего предлагали называть воздушные гавани в честь маршала Советского Союза Георгия Жукова, авиаконструктора Андрея Туполева и химика Дмитрия Менделеева.

Опрос

Последние статьи рубрики

«Литературная гостиная»

24.07.2018

Комментарии ( )

Под порывами тёплого ветра

Она тяжело поднялась, постояла, улыбаясь воспоминаниям.

17.07.2018

Комментарии ( )

см. 1 фото »

Бабкиных рук дело

Началось всё с ерунды. Я торговал косметикой вразнос. Был этаким современным коробейником.

17.07.2018

Комментарии ( )

см. 1 фото »

"Всё сказано в стихах…"

Тринадцатого июля исполнилось полгода, как ушёл из жизни Виталий Цыганков - поэт, журналист, публицист, член Союза писателей России.

10.07.2018

Комментарии ( )

"На одном дыхании высоком…"

В преддверии Дня металлурга в Литературной гостиной "Магнитогорского металла" - стихи первостроителя Магнитки, автора трёх десятков поэтических книг Бориса Александровича Ручьёва.

10.07.2018

Комментарии ( )

см. 8 фото »

Машинист горячих путей

Его путь в литературе был наполнен взлётами и падениями.

03.07.2018

Комментарии ( )

см. 17 фото »

Дочь Урала

Павел Бажов называл Татьяничеву Хозяйкой Магнит-горы.

26.06.2018

Комментарии ( )

"Если вдруг мы разминёмся с тобой..."

Мария Лебедева - выпускница литературной студии Магнитогорского академического лицея, возглавляемой Татьяной Таяновой. Будучи разносторонне одарённой натурой, интерес к литературному творчеству совмещает с любовью к живописи.

26.06.2018

Комментарии ( )

Мастер кисти и пера

Художник-авангардист и прозаик Владимир Некрасов 23 июня отпраздновал 60-летний юбилей. Владимир Александрович - член Творческого союза художников России и Союза российских писателей, автор двух книг прозы.

Литературная гостиная

28.07.2014

Текст: Валентин Сорокин, член Союза писателей России

Слово про Николая Воронова

Боюсь, сдам очерк в редакцию, а мне скажут: "Ну вот, нагрузил его именами, Георгия Константиновича Жукова вставил, о Брежневе затеял разговор, к чему?

Есть писатель Николай Воронов - давай о нем, давай о его творчестве!" А я про себя подумаю: "Ух, умертвители ветра, шума деревьев, стона совы, грохота гроз, вам клади на стол, под ножницы ваши только "о нем", только "о его" внешнем облике дела, а где он родился, где рос, кого любил, кто протянул ему ладонь надежды - не нужно?

Чего вам нужно? Кромсать страницы, выделить главного героя, осудить его перед всем честным миром: пусть торчит, как валун при дороге?" Потом подумал: "Кого собираюсь переспорить, экономящего страницы? Николай Воронов - не Герой Социалистического Труда, не директор, не главный редактор, не депутат. А тех, героев, директоров, главных редакторов, депутатов, куда их девать? На начальстве не экономят.

Впрочем, литературным начальником нынче быть - дело трудное, непрестижное, почти трагедийное: каждый бездельник его оскорбит, уверенный в полной безнаказанности, графоманы на всю страну ведут счет его изданий, не стесняясь унижать и знаменитые книги. Правда, таланты, эти пишут, работают, не лезут в свару, но иногда все-таки срываются, и тогда племя оголтелых крутится в бесноватом замешательстве, и клевещет, клевещет.

В начале пятидесятых годов в нашем уральском краю писательская жизнь шла на хорошей волне: в Челябинске - Людмила Татьяничева, Николай Глебов, в Свердловске - Павел Бажов, Ольга Маркова, Виктор Стариков, в Перми - Василий Каменский. В столице нашу землю достойно представляли Степан Щипачев, Сергей Васильев, Михаил Львов. Чуть позже не только у нас, но и в Москве заговорили о Викторе Астафьеве, Николае Воронове, Станиславе Мелешине. С возникновением в Свердловске журналов "Урал" и "Уральский следопыт" взошло, крупно утвердилось имя прозаика Ивана Акулова.

Челябинский же альманах "Южный Урал" не читался и не покупался, его отменила "Уральская новь". Неожиданно-негаданно этот альманах стал "модным", стал быстро расходиться. Новое название, новая обложка, новый формат освежительно сказались. Но куда освежительней сказался приток писательских дарований. То их вещи блокировала кучка "самиздатовцев", прибравших к рукам и местное отделение Союза писателей, а то вдруг был дан освободительный ход каскаду неизвестных поэтов и прозаиков.

Авторское освобождение мог обеспечить лишь решительный человек, сам испытавший местную блокаду, местную мафиозную железобетонность. Таким человеком оказался Николай Воронов, недавний выпускник знаменитого Литературного института, принятый в Союз писателей после издания в Сведловске сборника рассказов "Весенней порой".

Николай Воронов - магнитогорец. Коренной уралец. Из настоящей трудовой семьи. Рано хлебнул лиха. Рано понял как справедливость, так и вероломство бытия. Рано взвалил на себя заботу о хлебе и доме. Устрашить нищетой его сложно, запугать работой нельзя. Первые книги Николая Воронова несли в себе правду, на которую редко кто отважился. Честная пролетарская прямота способствовала открытому отторжению "эталонов", внедренных сталинистской идеологией в литературную практику.

Я запомнил Николая Воронова в легкой светлой одежде: плащ, костюм, шляпа - все светлое, доступно-недорогое, околостуденческое, чуть залихватское, трогательно-экзотическое, подбитое ветром, если представить Николая Воронова на Урале зимой, когда лютые холода даже для населения "переднего края державы", а он в плащике, ворот рубахи распахнут, голорукий, летние туфли, где ногам вольготно в тонких носках. Трогательную эту "экзотику" мы, позднее, грустно поняли: выросли, опробовали на опыте личном, - нелегки годы начальной творческой поры.

Опираясь на доброе расположение к нам, очень в те времена юным, старших товарищей-наставников - Людмилы Татьяничевой, Николая Глебова, Николая Смелянского, Якова Вохменцева, - Николай Воронов возбудил к более энергичной и жесткой заботе о себе и о своем призвании целое поколение челябинцев, да и не только челябинцев. В Златоусте появилось имя Светланы Соложенкиной. Она печатала тонкие прозрачные стихи, никто из нас и не рисковал предугадать в ней грядущего "ядовитого" критика. В Свердловске - Семен Буньков, Владимир Турунтаев, Альберт Яковлев, в Перми - Николай Вагнер, Лев Давыдычев, Владимир Радкевич.

Литературное объединение при Челябинском металлургическом заводе, руководимое Михаилом Аношкиным и другими писателями, дало чуть ли не полтора десятка членов СП СССP, среди них - Зоя Прокофьева, Геннадий Суздалев, Татьяна Тимохина, Александр Куницын, Атилла Садыков, Николай Егоров, Валерий Тряпша, Владимир Носков. В этом литературном объединении вырос замечательный поэт, приехавший на Урал из разоренного послевоенного тамбовского села Васильевки, Вячеслав Богданов, коксохимовец, рано погибший лирик, есенинской школы, верный, чуткий, распахнутый, как весенний куст.

Не сохранил равновесие между красотою искусства и грубой, неуправляемой жизнью:

Звездный свет струится по долине,

Словно это руки Паганини.

Выплыл месяц - как его улыбка,

А река - что голубая скрипка.

Задрожали струны ветровые,

Закачались заводи речные.

Зашепталась с камышом осока, -

Берега аукнулись далеко.

Плыли,

Плыли звуки по долине,

И вставал над миром - Паганини...

Николай Воронов возвратился на Урал после окончания Литературного института имени А.М. Горького, возглавил в Магнитогорске известное литературное объединение, у истоков которого стояли Людмила Татьяничева и Борис Ручьев. При Николае Воронове литературное объединение отличалось гражданской наступательностыо, умной независимостью и слаженностью, ныне, к сожалению, утраченной.

Молодые силы не остались в долгу перед уральцем, скоро зазвучали имена Юрия Петрова, Владилена Машковцева, Риммы Дышаленковой, нашли в уголках сердец "резервы" Борис Александрович Ручьев и Михаил Люгарин, побывавшие на трактах Заполярья, в бараках под прицелами охранников...

Многoe ли меняется в человеке с возрастом, с пережитым? Да и нет. Меняются надежды и отчаяние, смелость и обида, доверие и подозрительность... Огромен смысл движения по жизни, по ее селам, городам, цехам, шахтам, музеям, институтам, войнам, странам, народам. Поднимался до порывов, полных бесстрашия, скорбел от ударов всевластия, тупой скудости, беспощадного лукавства. Но незыблемо призвание, твое - Гоби твое. Барханы. Миражи. Призвание твое - край твой, где все движения души твоей слышимы, воплотимы, существенны, за тобою трепещущи и текучи осязаемо, как небесный туман детства, как надежда юности и ее взахлеб трагическая прекрасная истина и самоуверенность создателя!

Пришел я, давно, лет тридцать назад, к Николаю Воронову в Челябинске, принес неуклюжие стихи, что в них было? Честность и капля оппозиционной гордыни, - уж мы-то, работяги, знаем цену куску хлеба и цену хрущевским речам, заполонившим страницы всех газет Советского Союза, аж опубликоваться невозможно, так они часты, длинны, потопительны, знаем цену и прошлому, откуда явились искалеченными Борис Ручьев и Михаил Люгарин, знаем... Потому и шел я к Николаю Воронову с чувством готовности к ссоре, к отпору: я привык защищать себя от обвинений в "политической" безграмотности и прочей чепухе, кое-кто недавно лишь потерял возможность "уличить" меня в этом...

Встретил мои "крамольные" стихи Николай Воронов громко, ува-жительно, с пожеланием быть еще решительнее и смелее. Вспоминаю факт не для себялюбства, а для благодарности. За много лет, так незаметно и заметно пролетевших, Николай Воронов изменился: стал сдержанней, горше, замкнутей, и заключим - старее, да, старее, и никто не вылечит, никто не спасет от такого узаконенного права "свыше", никто. Но в доме Николая Воронова и ныне - люди призвания, старающиеся делать добро. И творчество писателя углубилось философски, утяжелело слово, настрадалась душа, насмотрелись глаза на высокое и отвратительное.

В ранней его книге "Бунт женщины" - рядовые люди, увлекающие нас в свой мир порядочностью, красотой, трудолюбием и человечностью, запоминаются надолго, как запоминается шедший рядом с тобой из молодости, - твой, понятный, похожий на тебя, на твоих близких однокашников. В романе "Котел" - лестница из тупикового индустриального мрака, отгородившего чувства и взоры подростков угольными терриконами, мартеновскими бурями от синих облаков, серебряных ливней, лестница, к себе, к свету, к голосу земли и человечества.

А "Лягушонок на асфальте" - книга, появившаяся в самый разгар предчувствия нашего, что вое мы, европейцы, азиаты, американцы, африканцы, отданы в заложники варварскому обращению с природой. Мы - будущие жертвы собственной темноты под сводами природы. В романе "Похитители солнца" Николай Воронов цитирует интересную глыбастую строфу:

Мы - вулканы, залитые черным базальтом,

Смешанным с тугоплавким металлом.

Как ни странно, в нас зарождаются

Волны морские, и птицы, и злаки, и самоцветы.

Прозаик и поэт, Николай Воронов, умеет подстеречь миг, когда вздохнет маленький клененок. Любит подержать в ладони мерцающий искрами изумруд-камень. Регулярно подкармливает в лесу белок и синиц, убежденно считая: они тоже имеют о нем свое понятие .

* * *

Богатым государством правил царь Зезий - государством хватугаев, имеющим несметные накопления драгоценностей, сграбастанных у своего народа, а прежде всего у народа наивняков. Хватугаи пришли жить в глубину земли, пользуются энергией солнца, которую научились улавливать наивняки-кулькены, и обделяя их же светом и теплом. Кулькены скромны, бескорыстны, довольствуются без ропота крохотным пайком. Хватугаи-хаватунги не знают ограничений ни в чем, принимая как должное самопожертвенное до черной немочи, невзыскующее существование кулькенов.

Щедрый-то Зезий щедрый, но личная его охрана, замаскированная под балерунов, не отличается сентиментальной стеснительностью: пока землеповерхностная делегация пробиралась к Зезию поздороваться, найти первую ниточку к большому разговору о причинах своего визита в подземное царство, - членов делегации, каждого по-своему, проверили неуследимо и заметно, перевернули, перетряхнули, бросили внезапно в отчаянные ситуации, на грани смерти, дабы они понимали, с кем им судьба назначает общение.

Роман "Похитители солнца" Николай Воронов закончил давно, лет восемь назад, а то и раньше... Думаю, рукопись "покочевала" по журналам и издательствам, ища себе уважения и пристанища. Мы ведь даже в иронической фантазии серьезно привыкли распознавать реальных людей, "опороченных". А уж если книга сплошь положительная, - сарай, "тот", найдем, лодку, "ту", когда-то уносившую лирического героя на рыбалку, щляпу, "ту", сандалии, "те", все...

"Похитители солнца" - роман разный: грустный, страшный, смешной, привередливый, много в нем Николай Воронов рассказывает о "натуральном", хотя роман-то не о натуральной действительности, а о изобретенной, перемешанной с авторскими отступлениями, где писатель вдруг "одернет" тебя, даст почувствовать: не увлекайся вымышленным, не путай его с существующим. Тяжело, досадно читать о мелочных надувательствах, о грубых обманах одних людей другими, о страданиях народов, кинутых в жертву вершинной власти, ненаказуемого главноначальственного каприза, подлости, садизма. У поданных - плохой хлеб, цинично малополезные продукты, у поданных - никакой гарантии на достоинство личности, на свободу мысли, на покой. У поданных - гарантия непокоя: прослушают, просветят, прощупают, определят, докажут, заставят признаться, принять казнь.

И это психологически подготовлено, законодательно подтверждено, художественно обстряпано: ритуал веков, красочная трагедия, карающая ложь, тупо захватившая рули. "Мрачные мы прибыли к портику "Лифтоцентра". Возле колонны, облицованной родонитом, нас поджидал, забавляясь подтяжками, лучистоокий человек. Оттягивал и отпускал подтяжки. Издавалось смачное щелканье. У него были по-женски выпуклые груди. От подтяжечных ударов груди забились".

Кто он, мрачный, женоподобный человек? Что собирается автор разоблачить? На кого намекает? Представляю, детально представляю, как зачитавшийся до бессонницы редактор задавал себе, весьма искреннему, вопросы: зачем нам роман, на колготу, на скандал? Да, мы привыкли распознавать обличения, разгадывать намеки, соотносить их со своим тощим взглядом на мир...

А журнал "Урал" в трех номерах, седьмом, восьмом, девятом, напечатал роман Николая Воронова "Похитители солнца", не заробел, и правильно поступил. Во-первых, роман не веет противным захадом конъюнктуры: теперь-то можно, давай, жми на педали, ничего не произойдет, не созовут собрание, не влепят выговор редактору, не подвергнут печатной казни автора, во-вторых, журнал "Урал" пособил талантливому земляку. А разве такой поступок противопоказан нынешнему обновительному настроению? Нет. Роман - мужественное и на редкость нужное произведение.

Хапал Зезий, хапал, сколотил империю, околотил сытую элиту, сколотил жандармскую армию, скопил в подвалах бочки бриллиантов, сапфиров и прочих сказочных драгоценностей. А кому Зезий обязан даром отделять куши от своего богатства, от богатства своей империи? Бросать помощь кому, кулькеноподобным обитателям поверхности земли, разрывшим ее до коррозии, раздавившим стальными колесами родники, запакостившим озера и леса атомным распадом, им помогать, им отрывать куски надежды от тела его империи, так?

"Ничего не меняется, меняясь. Устранение неравенства оборачивается неравенством. Ложь пребывает за счет правды. Мечты питают действительность - мечты. Отлив уравновешивается приливом, взрыв - бездействием. Сияла красота - сияет, процветало ненавистничество - процветает, рабы изощряются в рабстве, правители - в подавлении, рабы изощряются в подавлении, правители - в рабстве. Было стремление к истине - остается. Рушились и возникали царства, рушатся и возникают. Не меняясь, все меняется. Все остается по-прежнему, кроме капиталов".

Зезий - царь умный. Прекрасно осознавал: человеку мало, сколько ни толкай ему в рот сладостей, а народам - правды и увеселений, понимал. Пригорюнился. И захотел Зезий Щедрый оправдать свое имя: начал раздавать сокровища - бочки бриллиантов, сапфиров, прочие сказочные богатства. А граждане насытятся? А нации уравняются? А пороки исчезнут? Нет.

"Едва Зезий Щедрый подал знак казначеям, чтоб они приготовились катануть бочку в сторону желоба, Ралетта закричала с ужаснувшей меня тревогой, как будто он собирался произвести взрыв, а она хотела его предотвратить.

- Отец! Мне! Свадьба! Я возьму для каждого жениха по берилловому перстню. Для Всеволода с воробьевитом, для Кита с гелиодором, для Гордея с аквамарином.

- Пока я не издал эдикта о трех мужьях.

- Ты все можешь.

- Я кончаю с единоличной властью. Проведем опрос. Народ согласится - отдам за трех".

А дальше событие развертывается еще интересней:

"Ралетта выхватила из бочки полную горсть ювелирных изделий и мгновенно спрятала в прическу, подобную куполу мечети.

- Царевна, вы просили у моего повелителя три перстня, взяли не меньше двадцати.

Слуга царя Зезия Щедрого, слуга народа, пытается урезать вкусовые необъятности Ралетты, дочери распухшего от щедрости Зезия Щедрого, но Ралетта - Ралетта: вчера защищала Всеволода и Гордея, делегатов с верхней части земли, от рыскающих "слухачей" папы, а сегодня уже превратилась в алчную тару для сокровищ, Ралетта сегодня способна глотать перстни и броши с каждого ювелирного лотка...

Николай Воронов как писатель и человек никогда не отличался нормативной покладистостью, суетливой уступчивостью слова и характера. Он яро социален в слове, резко тревожен в поведении. Роман "Юность в Железнодольске" принес в свое время немало трудностей журналу "Новый мир", Александру Твардовскому, принес много осложнений самому Воронову и его семье. Пришлось покинуть Калугу, куда он переехал из Магнитогорска.

Очернительство, клевету "на героические будни" рабочего класса приписывали ему неудержимо-ретивые критики. Но роман ушел в глубину народных преодолений.

В творчестве Николая Воронова доброта не сдавала позиции и в черные наскоки ненастья. Его повесть "Голубиная охота" - вещь о чистом детском, подростковом отношении к матери и его крылатой родне - голубям. Повесть, откровения, радостного восприятия благодарной и удивительной живой сказки - от соловья до медвежонка, от ящерицы до оленя. Чувство неповторимости в ней, чувство сопричастности, чувство соприкосновения с теплыми существами, наделенными верностью человеку, обоюдно вереного им, спасительно вереного.

Две линии в творчестве Николая Воронова, в его слове, характере, опыте, мастерстве: суровое отношение к неправде, зверству, лизоблюдству и сердечность, порядочность, высокая разумность. Они дали возможность писателю выйти к нам с романом "Похитители солнца". Автор излил долголетнюю тоску по братству человека в человечестве, тоску по сохранению лица и ока природы, тоску по ясности и цельности наших детей и внуков, кому принадлежит завтрашний час и год.

А бриллианты царя Зезия Щедрого никто задаром не взял, купить же их могли разве лишь Рашидовы и Чурбановы?!

* * *

Как-то я позвонил Воронову. Ответила его мать, Мария Ивановна: "Давай, говорит, приезжайте, чать земляки, уральцы!" Зазвать друзей, гостей, принять родных - в этом одна из прекрасных особенностей исконной уральской души.

Редко бываем семья у семьи, а живем-то в Москве рядом, через остановку метро. Вороновы давно перебрались из Калуги по обычным для безъязыко застойных времен причинам - слишком непокладистый у нас характер, Воронов слишком широк в общении: от студента, тогдашнего, а ныне известного прозаика Эрнста Софронова, до ратоборца за великое наследие церкви православной Дмитрия Балашова, тоже известного прозаика, ученого историка, фольклориста, человека, знающего и уверенного в своем знании...

Калуга не виновата. Не виноват Магнитогорск. Воронов вынужден был уезжать от мстительной тупости бюрократа, от интриг негодяя, от общего хронического неумения власти создавать мудрое отношение к остро-тревожному писателю, а не от людей, занятых железом и хлебом.

Отец Воронова, Павел Анисимович, похоронен в деревне Гайдамаки под Троицком. Мать живет в Магнитогорске. Московская квартира Вороновых, три комнаты, зачастую переполнена. Приехали мы с женой, а у Вороновых - песни. Это сестры Татьяны Петровны, хлебосольной хозяйки дома, супруги Николая Павловича, поют, и все им подпевают, кто еще помнит старинный лад протяжных, упругих, как степной гуд, русских песен.

Наслушаешься и заодно наревешься: упустили столько мы из своей национальной "шкатулки" красоты, что нас могут до помрачения, кажется, задергать современные ухоразбивающие такты... Если есть пустота - ее тут же и заполнят, неважно чем, но заполнят.

Однажды Николай Павлович прочитал из Василия Федорова:

Не в том загадка,

Петь или не петь, -

А жить или не жить!..

Разгадка, где ты?

Ведь есть

Четыре стороны у света,

На все четыре

Надо поглядеть.

Николай Воронов поглядел. Побывал в Польше, Венгрии, Франции, Испании, Португалии, Италии, Дании, Цейлоне, Индии...

Древняя Индия покорила и заворожила его воображение, его желание понять, хоть малость, культуру, цивилизацию, не знавшую периодов разрыва, периодов бесследного угасания от захватнического лиха, поглощающего национальную мысль, нить золотую, извечную. Индия подвергалась насилию и грабежу, но ни монголы, ни английские колонизаторы не смогли сомкнуть концы "веревки" над великим Индийским океаном - народом. Бодрствующим тысячелетия, несущим врачевательные и спасательные идеи, не смогли.

Индийский философ сказал так: "Чужеземцы-завоеватели ничего нам не дали, ничему нас не научили, давние, а недавние оставили лишь пустые бутылки из-под виски!.." Мне посчастливилось дважды побывать в Индии. Николай Воронов стремится вложить в произведение максимум информации из увиденного, выношенного, "обязать" читателя почувствовать другое, далекое, но не менее своего - мудрое, притягательное, настоящее. В романе "Похитители солнца" мы время от времени отправляемся на просторы Индии, в гущу ее улиц, в ее славу, историю, танец, мелодию. Такие дополнения украшают роман, расширяют его рамки, его тему, а суть романа очерчивается еще более выразительно, более внушительно.

Писатель Николай Воронов преодолел атаки в печати, не растерялся и в житейских бытовых столкновениях с отечественной административной ордой, не ведающей отступлений в сторону милосердия, - гранитная долбежная машина двадцатого века. Но вот не задиссидентствовал, не уехал, не махнул рукой на все.

Слишком глубоко лежат в душе у него те протяжные и упругие песни родных, тот голубиный двор замарзанного нищетой магнитогорского барака, этого "плывущего корабля металлургов" из тридцатых годов, из сталинских революционных зорь к нам...

Нельзя обсуждать уехавшего, униженного, оскорбленного тут, у нас, нельзя. Но ведь уехавшие не поголовно таланты, а, есть и бездарные типы, и кроме пародийного достоинства "уехали" ничего в них нет. Мы, возвращая талантливых и бездарных, не говорим о тех, кто испытал горя гораздо больше уехавшего, но не предал себя, не покинул порог Отечества. Разве такие патриоты не сработали на нынешний гласный день? Они-то и помогли творить, не оглядываясь на важных администраторов с психологией сатрапов.

К людям-патриотам я отношу и Николая Воронова и отношу его к психологам, кому довелось постичь прискорбную противоречивость "держав" при разных общественных формациях и в том числе при социализме:

"Жизнь человека - перепады: возвышенные думы - бытовая по-вседневность, совесть - бесчестие, битва за правду - обманы, непорочность-бесстыдство, сетование на покорность народа - поддержка деспотического всевластия, нерасчетливость - стяжательство, осуждение безнравственности - разложение, скорбь об одинокости - содействие разобщению, служение всем - губительный для общества индивидуализм. Меня не смущают перепады существования, присущие большинству: они закономерны. Меня тревожат стремление не замечать их, умалчивать о них, Бесстрашная зоркость и правда ясности умудряют, потому я тревожусь".

Активно запоминающийся образ в романе "Похитители солнца" - образ Гордея. Живой, умно-резковатый, Гордей вырос и сложился нравственно на путях и передрягах страшной и неуклюжей коловерти, он то стоит перед пулей, то делает веские жесты для судеб друзей, для верхнеземцев. Ничего и никого не боится. Богата "палитра" натуры Ралетты. Интересен миловидный Кека, способный на дерзость, на подвижничество в моменты пробуждения под воздействием Гордея от безразличия, терпимости, попустительства, осознания своей возвышенной и обманутой наивности.

Зезий Щедрый - матерый правитель. Раскроить бы надо различимее поле действия между Зезием Щедрым и Портфеленосцем. Разъединить их противоречиями, обозначить художественней перед читателем. Наползает образ на образ, величественность на величественность, тень на тень. Убрать клички Выпивохинд, Декласса, убрать изобретенные междометия - пху, бху и т.п. Трудно принимать их на язык, на ухо.

Сосредотачиваться назойливо на отставаниях верхнеземцев не следует. Надо, может быть, подумать о другом: на луну слетали, а тысячи тюленей, китов, миллионы разных животных, цветов, трав, насекомых, птиц вымирают, миллионы, а наши и американские космические корабли реют по галактике, черные, орущие погибелью дыры в озоновом слое, не способны "залатать". Это не просто раны околоземицы - раны Вселенной.

Что принесло расщепление ядра? Что принесла межзвездная ракета? Усовершенствование разбойного механизма бесконечно, а уничтоженный родник - один. Другого нет и не будет. Ученый его не сконструирует, агроном не воспроизведет. Если бы человечество вдруг уловило: из сопла ракеты летит не пламя, а грядущий песок пустыни, Гоби летит, если бы!..

Мальчишкой Николай Воронов кочевал по Уралу с цыганами. Слушал их крылатые гитары у костров. Перед его глазами, огромными, очарованными, кружились салаватские степи Башкирии, роняла снежные вздохи соловьиная черемуха, присвистывал сутулый скифский ковыль. И это вошло в грудь. Влилось. Запомнилось. Засверкало в романе. И пусть движется широко и мощно к человеку.

Много людей на Земле, а звезд над нею еще больше. У каждого из нас, живущих, своя - выбирай, иди на свою звезду. И Николай Воронов идет...

Помню письмо ветеранов, клеймящее Николая Воронова за якобы клевету на святую молодежь, на прославленный комсомол, отапливающий энтузиазмом целинные захолустья советской Отчизны. Подписались ученые, строители, руководители, те, кто "возводил" Магнитогорск, кого "опозорил" писатель, те, кто не читая романа "Юность в Железнодольске", требует его укрощения и запрета. Александр Твардовский, познавший изуверства "отца народов", и то был потрясен этой подлостью и написал гневное письмо на "верх", не получившее ответа. Почему?

Сейчас видней, что роман не перечил истине о действительности, никто ныне не замечает его "клеветы" и "очернительства"... И теперь нельзя ограничиться недоумением на коллективное письмо ветеранов: оно отразило один из способов официозной управляемой клеветы на правду жизни в слове, чтобы ее запрятать, распять, похоронить.

О чем говорить? Теперь нам легко осуждать Сталина, Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко. Времена свободные, безопасные или мы такие храбрые?..

* * *

Дорогой Николай Павлович, уралец мой романтичный, я тебе дарю своего Зезия, Зезю тебе дарю, хищника, нами состряпанного, рабами.

Жертвоед*

I

Был Идол прост,

С прямыми волосами,

Обычен рост, -

Как вырубили сами.

Глаза обычны

И обычны брови.

Лишь непривычно

Требовал он крови.

Ягнятами

Язычники снабжали.

Телятами

В нем доброту держали.

Но вот однажды

Разозлился Идол,

Хибаре каждой

По удару выдал.

Гроза густела,

Гнулся молний палец,

Аж то и дело

Домики пластались.

Горели рамы,

Полыхали двери.

В природе драмы -

У людей потеря.

Поплакали

И сгибших схоронили.

Заквакали

Лягушки в теплом иле.

2

Вожди племён

Приподняли болвана:

Хоть не умен,

А вроде атамана.

Хоть и не зряч,

А очи из алмаза.

Хоть не горяч,

А прожигает сразу.

Хоть не высок,

А достает до тучи.

Хоть пуст висок,

Да челюсти гремучи...

Пообтесали,

Скрасили долдона,

Попричесали

У излуки Дона.

Мол, не хамей

И не зори хозяйства,

Будь поумней,

И укроти зазнайство.

А мы добром,

Мы, не скупясь на плату,

И - серебром,

А, пожелаешь, златом.

И дружно вече

Гаркнуло:

"Утешить!"

И что ни праздник,

Стали бляхи вешать.

В субботу бляха,

В воскресенье бляха.

Не может взмаха

Сделать чебураха.

Во вторник бляха,

В среду и в четверг.

Сияет ряха,

Оплевать не грех.

По бляхе в день,

По две и по четыре

Сто деревень

Ему цепляют в мире.

Ел золото

И золотом набухнул.

И с голода

По золоту - и рухнул..

Звон золотой

Налево и направо

И над водой

Плеснул, и над дубравой.

И весело

Огонь метнул крылами

И всё смело

Хохочущее пламя..

Ни золота,

Ни хижины убогой.

Пой молодо

И в жизнь повторно трогай.

3

Ну-с, мужики,

Чего теперь орете,

Вам не с руки

Мудреть в труде-работе?

Готовьте бляхи

Новому уроду.

Глотайте в страхе

И огонь и воду.

Не взятками

Решается задача.

Порядками

Воюется удача.

Ртом окунули

В золото-почет.

Перевернули,

А в дыру течет.

Вы, соколы,

Неграмотны и голы,

Вы около,

Пока еще, моголы.

Соорудили

Идола себе

И навредили

Собственной судьбе.

Ведь был он прост,

С прямыми волосами,

Неважен рост, -

Как вырубили сами.

На кого нам обижаться? Партийные язычники... Наивность поэта, глубокодумье философа, доказательства ученого, клятву солдата, труд и сноровку рабочего - всё, все переварит, не притормаживаясь, перемолотит и, как жернова, перетрёт, паровозный желудок Идола.

Революционный локомотив брызнул огнём и дымом на Финском вокзале, а русская бабушка в уничтоженной деревне до сих пор гадает: кто донес на её отца, где похоронен её муж, кто убил в Кабуле ее внука?..

* * *

В 1978 г., будучи Главным редактором "Современника", я проходил "суд чести" КПК. Ошибки мои, приведшие меня к "суду", всячески раздували, рекламировали противники. А мы, жена и дети, собрались переехать в новую квартиру. Старую, кооперативную, передали безвозмездно "Управлению детскими учреждениями Москвы", а в новую, въехали, опоздав, примерно, на месяц ко дню "общего вселения", по "временному ордеру", как все, с правом получить постоянный.

Готовились к свадьбе сына. Вдруг, взломав двери новой нашей квартиры, "странные люди", по указанию первого секретаря MГK Гришина и Председателя Моссовета Промыслова, погрузили мебель, библиотеку, рукописи мои, и скрылись в "неизвестном направлении". Квартира "приглянулась" греческой миллиардерше Кристине Онассис. Навели ее... Нас вышвырнули, мол, самовольно въехали. А как еще нас унять?!

Защитительное письмо в ЦК КПСС отправили В. Белов, В. Распутин, Б. Можаев, В. Астафьев, Ф. Абрамов, И, Акулов, В. Викулов, организованное Николаем Вороновым.

Однажды, на торжественном ужине, посвященном очередному юбиляру, ко мне подсел приятный смуглый человек:

- Вы Валентин Васильевич Сорокин?

- Я.

- А я Иван Петрович Кириченко.

- Спасибо.

- Вашу квартиру заняла миллиардерша Онассис?

- Мою.

- Константин Устинович Черненко держит документ писателей на "контроле".

- Почему держит?

- Велит уточнить данные.

- Писатели не врут, полагаю?

Потом мой "вопрос" довела до логического конца инструктор ЦК КПСС Н.С. Жильцова, звонившая мне: "Константин Устинович Черненко держит на "контроле" документ писателей и будет держать до тех пор, пока ваша семья не получит равноценную квартиру!".

Пробежали в переполохах и обидах прочие месяцы. Квартиру мы получили. Звонит H.С. Жильцова: "Валентин Васильевич, пошлите телеграмму Константину Устиновичу Черненко, - довольны ли вы квартирой, писательский документ он продолжает держать на "контроле", пожалуйста, пошлите на его имя телеграмму, и я перестану беспокоиться!"

Я послал благодарную телеграмму.

В тяжелый период "склочно-виноватого" процесса надо мною я обращался к Черненко с резкими, как теперь вижу, категоричными требованиями, - ультиматумами, смешил "больших людей", но меня так жестоко атаковали за "промахи и непромахи", что выжить было почти невозможно. Почти нельзя было уцелеть!..

Вас. Федоров, Борис Можаев, Иван Акулов, Иван Шевцов, Андрей Блинов, Анатолий Афанасьев, Владимир Фомичев - были рядом. А Николай Воронов звонил каждый день, даже находясь в командировке или на отдыхе, далеко от Москвы, - звонил.

В дни восхождения К.У.Черненко на пост Генерального секретаря и Председателя Президиума Верховного Совета СССР я поздравил его, напомнил ему о помощи моей семье. И не стыжусь той телеграммы. Она - без холуйства, она - с болью о том, чем сегодня мы заняты: с болью о русской доле.

Нет у меня морального права осуждать ныне и первого тогдашнего секретаря СП СССР, Г.М. Маркова, позже "суда " сказавшего: "Валентин, я был в те дни в Чехословакии. Я не усну спокойно, пока не улягутся вокруг тебя волны, пока ты не подучишь квартиру, не выйдешь на достойную работу!". Как забыть такие слова? Кем надо быть, чтобы их забыть? Говорят, Г.М. Маркову по "делу" Кристины Онассис ночью позвонил Андропов...

Сегодня кое-кто ретиво третирует Г.М. Маркова за присуждение Брежневу Ленинской премии, за общение Маркова с Андроповым и Черненко. А как мог избежать этого общения Г.М. Марков? И что он мог предпринять, когда вся пресса холопски "падала ниц" перед сильными мира сего? Ну посмотрите сегодня на Коротича!..

Не считая Г.М. Маркова "ангелом", я, еще повторяю, не вправе забыть его человечности, его опрятной заботы. Н. Воронов, В. Белов, В. Распутин, В. Афанасьев, И. Акулов, С. Викулов, А. Блинов, И. Шевцов, В. Фомичев, особенно Б. Можаев, Вас. Федоров, не дали мне "закомплексоваться" на страхе, на мстительности, на крике.

А Юрий Васильевич Бондарев поговорил с "царями жилищных держав", уберег мою семью от "свар и взрывов", и мы сохранили лучшие силы для более мудрой обстановки. У меня нет сегодня "зуда" угрызения, нет чувства "прокурорства", нет и признательности к тем, кто разжег огонь скандала, разбросал "головешки по всей Руси великой", дабы "проучить" меня, виноватого и невиноватого.

Николай Воронов - человек беспокойного и нервного склада. Может, потому он часто снисходителен к иным слабостям и недомоганиям "нравственного" порядка, всегда пытается, прежде чем осудить, - осмыслить ситуацию, вникнуть, оценить меру проступка. Вместе с тем Николай Воронов высказывает в глаза человеку то, что человек "заслужил", если речь зашла о необходимости сказать правду. Натура человека, характер, совесть, отношение его к делу оттачиваются на миру стремлением к правде. Оттачиваются качества человека, кроме, конечно, опыта его, - способностью тревожиться: не нарушил ли я своего "самого", "самого", не разбазариваю ли я то, с чем проводила меня в дорогу мать?

А мы - "суди" его, "разноси его с трибун", "учи" его, такого да сякого!.. А в это время за спиной пухнет на "державной высоте" новый Генералиссимус, новый Верховный, посылающий тысячи наших сыновей на афганскую смерть, и ради чего? Ради маршальского мундира? Ради самодовольной утробы?! На нас на всех лежит кровавый дым сталинских лагерей и расстрелов, лежит запретительная русская тоска: слово мяли диктаторы, мяли партийные чиновники, мяли проходимцы, на своей и на зарубежной земле торговали им.

Но нечего бездумно плевать в прожитое! Не одумайся мы, не отрезвей настоящим, появится перспектива чуть "приподнять" Брежнева и застойное время, поскольку времена грядут не менее черные. И Леонид Ильич Брежнев - не самое худшее существо среди политиканов и властолюбцев эпохи. Коротич знает это...

Его "Огонек" в каждом номере уличает русских писателей-"шовинистов", "националистов", "фашистов" во враждебном отношении к перестройке, к члену Политбюро ЦК КПСС Яковлеву Н.А., навязывает читателям мысль о том, что Ю.B. Бондарев мешает гласному прогрессу, В. Распутин гласность не понимает, В. Белов - деревенщик...

Коротич много проехал городов, посмотрел и понюхал стран - не состязаемся. Но пусть Коротич запомнит: и на холуйство бывает проруха. И она не за горами. Коротич читал, надеюсь, Тютчева:

Не богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые и злые, -

Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей.

Но дело не в Коротиче. Дело в том, что наша пресса отдана в "единые по вкусу" руки. И для коротичей - простор; кого хочу, того и омрачу, о ком хочу, о том и замолчу. Молчат коротичи о Н. Воронове, о И. Акулове, о тех, кто честно и талантливо обращался и обращается со словом.

Мы строили государство равноправия и обилия, а получилось государство обманов и трагедий, тружеников и паразитов, сосущих "золотую кровь" из нас, из народа:

По улицам,

посредине садов,

меж сияющих клубных тетерей

хулиганов

различных сортов

больше,

чем сортов бактерий.

Еще в то бурное время Владимир Маяковский разглядел их... Пишутся книги с расчетом на порядочность не только рядовых читателей, но и высоких чинов, с расчетом на то, что чины снизойдут до умных книг, прочитают, но чины-то не торопятся их читать и твердо "сражаются" с ними, используя ветеранов. Молодцы, идолы оптимизма! Зезиям не нужны умные книги, не нужны умные люди. Нелепо - если умных книг хватает. Обидно - если умных людей хватает. Зезиям не надо соперничества. Зезиям нужна власть, нужна дисциплина - послушных и утоляющих массовую печаль слепотою.

Разве может сформироваться где-то человек умнее Зезия? Такой человек уже есть - сам Зезий. И в другом нет необходимости.

* * *

Читая роман "Похитители солнца", думаешь: зачем вся эта возня подозрительности, упорство соревнования в наживе, жажда власти и славы между "надземными" и "подземными" правителями, ханами банков, пауками сокровищ, каганами племен и народов? Скорее бы мир, человечество на свету и во тьме угомонилось, успокоилось. Что делать в реальной нашей действительности? Для чего погоня за баснословными серьгами и перстнями, погоня за особняками, не имеющими аналогий, погоня за портретами, речами, похвалой - короной верховенства?

Ведь все равно это будет разоблачено и проклято, даже "сексапильная" царевна Ралетта поумнела: влюбилась по-настоящему в "гостя" с поверхности земли, не связанного с "золотым дном" грабительства, распутства, потянулась к чистоте, к достоинству. Но слишком уж она закоренела в похищении удовольствий, чужой воли, богатств, всего того, что дает солнце.

Зезий, "отдав концы", появляется после смерти, когда требует "ЧП", обстановка, возникающая в его царстве: умер, но дух Зезия Щедрого, кроме обиженных им людей, продолжает будоражить здравствующих соратников кормчего... фантазия автора широка, она разноцветна в социальных пробах жизни на "аппетит", дерзка и понятна нам, обычным, в теперешних историях и тревогах, где разгильдяйство оборачивается потерями, а наивность бедою: жизнь - как сказка, сказка - как жизнь.

Человечество слабо, но пытается объединиться и затормозить "вагон смерти", пущенный по рельсам бесчетных войн от начала первой бойни в наши дни, вагон, нагруженный уже не пиками, не саблями, не пулеметами, а бомбами, наведенными на страны и материки. И, выходя из романа наверх, ты явно, впрямую, сталкиваешься с всеземным ужасом:

"Послевоенные годы не сняли напряжения. Они по-прежнему оставались тревожными для тех, кто отвечал за обороноспособность страны. Международная обстановка тех лет была весьма сложной - над миром нависла атомная угроза. Политика атомного шантажа, опирающаяся на монопольное владение США смертоносным оружием, ни на минуту не позволяла забывать о безопасности Родины.

Опасения были не напрасными. Много лет спустя стали известны планы нанесения атомных ударов с целью уничтожения мирных городов и населения СССР. Была определена и дата нападения - 1957 год. На территории нашей страны намечалось взорвать 333 атомные бомбы, уничтожить около 300 городов. Опасность была зримой: границы страны находились в плотном кольце американских военных баз".*

Читать страшно! А что мы тогда знали, рабочие и служащие, идущие в цеха, в институты, в школы? Ничего. Правительство принимало меры, крутились телефоны, летели и ехали дипломаты, склонялись над картами генералы, а мы?.. В Челябинске постукивали по чугунным линиям трамваи, ревели трубы заводов и фабрик, волны пролетариев перекатывались через шлюзы проходных, так было везде: у нас, в других странах, близких и дальних, солнце загоралось у горизонта, у горизонта оно и гасло.

Поэтому особенно остро воспринимаются в романе страницы, где писатель рисует "топи" информации, глухоту, слепоту, убогость осведомленности, ее минимальный удельный вес в двух царствах - надземном и подземном. Отсутствие точной и обязывающей умнеть человека информации порождает скепсис, нежелание знать, разбираться в том, что подспудно его пугает, беспокоит, так лучше: отвернулся и не смотри, но там, во глубине, горит, там - взрывается, сносит горы и реки, уносит тебя самого!

Читая роман, желаешь: продлилось бы, продержалось бы подольше время переговоров, взаимных уступок, способствующих не обвинять друг друга несусветно, а прислушиваться, вникать в недоверье и в доверье, убирать "сорины" из глаз, обоюдно снимать учащенность сердцебиения, вселять в нас доброту, - продлилось бы, продержалось подольше, а там, гладишь, образумимся, остепенимся!

Николай Воронов немало размышляет, немало знает. Но знания не отвлекают писателя от скучной обыденности, неряшливости и безобразия жизни, а сообщают ему необходимость - следить за собой, не хитрить, не изнурять себя и других обманом: "Они в любое русло вольются. Им ничего не стоит притвориться солнышками, революционерами, вроде того... Зезя-то объявил эру доброты и обдурил нас, как форменных идиотов. Притворятся, подготовятся... Они - мастера секреты сберегать всяким губошлепам в укор и науку. Подготовятся и обрушат даже гранитные берега, понадобится - зальют потопами, заморят голодом".

Но у царей есть что-то, ну, зеркало, что ли, прибор какой, отпускающий им умиротворенность обладанием внешней и внутренней выделенностью, возможностью решать, наказывать, поднимать, задвигать. И Зезий, обладатель такого зеркала-чуда как бы смягчает, поддобряет "прибором" свое лицо, глаза, и - действия, и - разум, и - судьбу. Зезий видит в приборе Зезия таким, каким хочет видеть. Остановить этот процесс самоуважения Зезия народ, пожалуй, не в силах, отсюда и Гордеев экспромт:

Зезий целует Зезия -

Такая, братишки, фруктозия.

Неуж времена и пораньше случались,

Чтобы с собою цари целовались?

Случались. Целовались. И - с собою. С единственным - собою!

Нелепо тащить сюда "похожести", и я уже говорил: ах, и у нас, мол, так ах, и у нас был, и у нас есть Зезий, скажем, начальник милиции, бухгалтер колхоза или, допустим, директор рынка: лучший арбуз себе, лучшего индюка - себе, не в том дело! Зезий есть везде! Но есть за исторической спиною ЗезиЯ тень Зезия, из коей люди, общества, а порой народы долго не могут выбраться к самим себе, к государству, к жизни и, что очень опасно, - не могут найти линию нормального поведения в деле, в обязанностях, в идеалах.

До знакомства с романом Николая Воронова "Похитители солнца", задолго до нынешних определений "застойность" и "вседозволенность", я напечатал в "Уральском следопыте" балладу "Три холуя". Последние строфы баллады, после того, как два "сподвижника" ушли и "владыка", холеный, одово-торжественный, остался один на один с утлыми думами, звучали так:

Давила одинокость,

Житейская немилость.

Святая недалекость

В бровях его томилась.

Он думал, напрягая,

Свой оскудевший разум:

- История какая,

Нельзя хватать всем сразу!..

Речь-то велась о том, как три сановитых властолюбца делили "кусок" между собою, рвали, сопя над вверенным им государством, над троном, народом.

Но сравнить роман Николая Воронова со своими "участками" жизни или с нашим временем негоже. Надо учиться на романе вспоминать, учиться стыдиться, учиться находить мужество быть строже к себе и окружающим, быть интереснее, смелее, поэтичнее и нужнее.

Роман много лет пролежал без перспективы, но если бы Брежнев прочитал роман "Похитители солнца", то он никогда бы не поехал в Днепродзержинск к своему памятнику. Он не взял бы микрофон, не решился бы нетрезвым голосом от самокрыления вещать о самом себе у памятника, поставленного холуями и им, самим собою, себе: дескать, у нас есть специальный закон, согласно которому народ отмечает особо выдающихся людей, внесших особо выдающийся вклад в развитие особо выдающейся державы, памятниками, орденами, званиями.

Значит, уже тогда Леонид Ильич не сомневался в скромности такого дикого явления. Кто ему внушил незыблемость его достоинства: народ, страна? Народ смеялся над его кружением около бронзового бюста, сочувствовал Украине, молил Бога: не случилось бы это в России.

Но случилось. Случился малоземельный музей, где запечатлены его "маршальские победы", - карты, блиндажи, награды, до ордена "Победы", а за что? Теперь упрекаем полководцев, не опротестовали, упрекаем газеты, журналы, издательства, радио, телевидение, превратившие его деятельность, до мига, до часу, в сплошной дурной спектакль, вплоть до глобально лживых и жирных похорон, сквозь антирабочую стряпню которых до сих пор сочится елей, настоенный на десятилетиях лакейского повиновения и страха сталинской классической закваски, приправленной кровавым чайханщиком Берией...

За балладу "Три холуя" меня вызвал на "покаяние" розовый литчиновник, как вылепленный из качественного сала, с физиономией Бровеносца (прозвище Брежнева), Зезий, лоснящийся благополучием. Он произнес мне:

- Исключим из партии.

- За что?

- За это...

- За что за это?

- За это... - взвизгнул он, тыкая в журнал, но не называя журнала.

- Побойтесь.

Чиновник побагровел, но тут же сник.

Мы улыбаемся, встречаясь теперь, словно и ничего не происходило.

Похороны Брежнева - последняя взятка, организованная мафиями Златодержцу. Взятка, от бриллиантового и золотого "национального" подарка Азербайджана, стоящего миллионы, до "Золотого Знака" ЦК ВЛКСМ и пятой "Золотой Звезды Соцгероя", - от Президиума Верховного Совета СССР, а он, непосредственный Зезий, таков: мертвый принимал в руку то, что не дохапал живой... И памятник ему в центре России, страны, столицы, на Красной площади - взятка.

Николай Воронов любит повторять строки Сергея Есенина:

Это все, что зовем мы родиной,

Это все, отчего на ней

Пьют и плачут в одно с непогодиной,

Дожидаясь улыбчивых дней.

Памятник ему, Зезию, - прикрытие мафии, взятка. И, как взятка, он будет сметен потомками бесповоротно. Будет.

* * *

Вот так и ходил, ездил по Уралу молодой писатель Николай Воронов, по районам Башкирии, запавшим ему в душу еще с детства, с отрочества. Запавшим в душу черемуховыми лугами, берегами горных и долинных речек, соловьиными звонами, орлиными окликами над скалами, над холмами, над лиственницами, бронзовыми и темными, подпирающими белые, белые облака. Сёла - Зилаир, Кана-Никольск, Ново-Никольск, хутора - Успенск, Киевск, Ивашла, Карама, Побоище. Покочевал...

Край, воспетый Аксаковым. Русские, народ, отмеченный аввакумовским страстотерпием и непокорностью, проницательностью Льва Толстого, Мамина-Сибиряка, настороженного поэта, корпусного комиссара Революции Василия Наседкина, мужа старшей сестры Сергея Есенина Екатерины, расстрелянного сионистскими палачами...

И башкиры, народ осанистый, откровенный, музыкальный. Есть в них то, что ценят в нас другие народы: романтичность, наивность, доступность их сердечных струн для постороннего, признак - люди общаются с природой, уважая ее традиции, ее вечность.

Кана-Никольск - на реке Кане. Киевск - в честь древнего Киева. Ивашла - ива шла, шла ива, ивушка зеленая. А Побоище - побили бунтарей Пугачева царские отряды. Мертвецов подобрали работные, кананикольцы, и расселились по ручьям и речкам, печалясь и беседуя. Край - сильный башкирами. Край - сильный русскими, украинцами, татарами. Край - разноязыкий. Край сильный воинами, защитниками.

А тут еще сразу после Победы, не успели оглянуться, и привычно легендарный маршал Георгий Жуков - на Урале... Сталину в чем-то не угодил, а может, надоел вождю всех племен и народов, корифею всех наук, светочу мира и его "мясорубу" Берии, надоел независимым характером и профессиональной непреклонностью? Когда Гитлер собирался праздновать падение Москвы парадом немцев на Красной Площади, они терпели маршала, бесстрашного и гордого, вперед смотрящего, а сейчас, когда немцы разбиты, когда Берлин пал, одного Сталина хватит на все племена и народы, он, единственный, знает, где живет и ожидает нас коммунизм, олицетворение рая на земле.

А я читаю и думаю: Зезий-то создал такое государство, - никто, ни одно живое существо, не могло остаться без тщательной проверки на "преданность", на "безопасность", на точность поступков, но лишь в пользу Зезию, ибо Зезий - я, он, мы, Родина, мир, бессмертие... Вот тебе и Зезий!

Все мы немножко Зезии. В каждом из нас сидит маленький Зезий, Сидит - тоскует по большому Зезию. а все большие Зезии - вместе тоскуют по глобальному Зезию, бессмертному Зезию. Без глобального Зезия маленькие Зезии в опасности: до них дотянутся, доберутся, придавят, а глобальный Зезий, бессмертный Зезий, их поголовно убережет. Бессмертье одному, остальным - возлебессмертье... Каждому Зезию - свое. Но у каждого Зезия, кроме своего большого Зезия, должен быть единый Зезий. Глобальный Зезий. Бессмертный Зезий. Все мы немножко Зезии. Эх, эх, Зезии, Зезии!..

В романе Николая Воронова "Котел" лирический герой философствует: "Что земля без людей? Так себе. Никому ненужный шар, Шар, лишенный ума. Кто бы мог понять, почему трава летом не желтая, а зеленая? Кто бы определил, что в горе, у подошвы которой Ильгизова деревня, залежи марганца? Кто бы понял, что плакучая береза на том берегу хороша, хотя и крив ее ствол, а сосна позади нее, хоть и прямая, однако ничем, кроме скуки, не отзывается в душе?"

Вот и приехал трижды Герой Советского Союза, маршал Советского Союза, командующий Уральским округом Георгий Константинович Жуков на кладбище, на могилу Павла Бажова, друга, в городе Свердловске. А зима - за сорок градусов. У могилы -семья Бажова, родные, близкие, тут и писатели - Ольга Маркова, Николай Куштум, Виктор Стариков, Станислав Мелешин, Олег Коряков... Появляется Жуков. Прочный, видный, необычный какой-то необъяснимой правотой и масштабом человек.

Поздоровался. Каждого спокойно, для себя, оценил, как бы пригласил к себе, чуть потянул в душу, командирскую и надежную. А на Николае Воронове, напоминающем телосложением Жукова, крепыша, на еще очень молодом и распахнутом, приостановил взгляд...

Мы знали: маршал Жуков слывёт среди военных отменным ценителем писательского слова, смолоду любит поэзию, стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, а стихи Сергея Есенина, некоторые, в минуту искренней взволнованности наизусть читает.

А здесь - могилы. Давние. Мирные. А здесь - могилы военные: раненые солдаты, офицеры, генералы умирали у нас на Урале, а кому Бог определил выздороветь - отправлялись на фронт, на фронт, на фронт!..

Георгий Константинович обтоптался. Прочный, каменно-надежный, задышал, воздух сизый колебая:

Нивы сжаты, рощи голы,

От воды туман и сырость.

Колесом за сини горы

Солнце тихое скатилось.

Дремлет взрытая дорога.

Ей сегодня примечталось,

Что совсем, совсем немного

Ждать зимы седой осталось.

Ах, и сам я в чаще звонкой

Увидал вчера в тумане:

Рыжий месяц жеребёнком

Запрягался в наши сани.

Сурово поскрипывало кожаное пальто. Молчала охрана. Светились берёзы и сосны, инеем едва, едва тронутые. Молчали мёртвые. Молчали живые. И только маршал Жуков глухо произнёс: - Есенин у России есть, Пушкин есть!.. А покоя у России нет...

- Мы, - вспоминает Николай Воронов, - смутились, отвернулись. Нам вроде стыдно сделалось перед маршалом, стыдно и всё. Ну как еще обозначить то ощущение, боль ту? Бессмертный маршал - в опале. И бессмертный поэт - в опале. И разве не позавидуют они рыжему жере-бёнку?

Поговорили у могилы. Помолчали. Ветерок стряхивал серебряный иней с деревьев, серебряный по цвету и звону. Вдова пригласила их домой. Пришли. Повесили пальто. Сели за овальный стол. Помянули "огненным белым" Павла Петровича. Обогрелись.

Вдруг из-за стола поднимается Георгий Константинович Жуков: "Хочу предложить тост вот за этого орла! - показывает кивком на Воронова, - морозище, а он распахнутый, ядреный, радостный, одежда летняя, садовая, во орел! Разных видел людей, мужественных, здоровых, спортивных, геройских, но таких добровольцев прогуливаться по лютой зиме, не видел, выпьем за него!.."

Виктор Александрович Стариков объяснял маршалу, что Воронов - уралец, молодой прозаик - недавно окончил институт, а кто-то пошутил: "Если бы, Георгий Константинович, вы знали студентов Литературного института, вы бы не сразу заметили Воронова. Там кое-кто из студентов головой отворяет Спасские ворота!" Засмеялись. Улыбнулся маршал. Далеко веселые годы. Забывается детство. Бремя затуманивает черты юности. Ушла молодость. Давно - зрелость и работа. Думы. Думы и служба.

И писатель прочел: "Во время обычных контрольных измерений, которые совершаются при помощи высокочувствительной аппаратуры, с борта вертолета, было замечено незначительное повышение фона над четырьмя точками в Мытищинском районе... Уровень радиации был столь незначителен, что не представлял никакой опасности ни для людей, ни для животных, ни для природы. Тем не менее приняты срочные меры для ликвидации аномалии".* Сердце его заболело. Что значит - нет опасности? Почему там появились эти "точки", почему? Халатность разгильдяя?

Мы радуемся свободе слова, широкой озабоченной правде, но мы и обязаны во стократ быть ответственнее, умнее. Николай Воронов вспоминает, как лет тридцать назад ловил в уральских горных реках тайменя, жереха, форель, хариуса. А сегодня?

Утрамбовывая поляны, высушивая болота и заводи, вырубая леса, срывая горы, вздыбливая поймы стальными моторами, мы разрушаем свои связи о родословной, разрушаем корень, откуда пульсируют отростки к дому, к огороду, к могилам близких и к звездам, мы теряем память о материнской красоте, о доле пращуров.

Есть теперь у Николая Воронова для зимы не плащ, а монгольский кожух, не кепка, а меховая шапка, дача, дети, внуки есть, как прежде, верные друзья. Но нет у Николая Воронова забвения о том, что не следует забывать: траву - под окном, звезду - в небе, родник, убегающий по сизоватой гальке, ну как забыть это?..

В пустыне Гоби, грязный от зноя и песка Дмитрий Балашов, замечательный прозаик и ученый, кричал мне под гул и грохот машин: "А меня ранил топором бандюга, едва не зарубил, но Воронов спас... Он невиноватого, меня, из-под следствия вытащил! Я бы погиб. И Вячеслав Богданов искренне любил Николая Павловича Воронова:

К дверям забитым я зимой приеду,

Замочный ключ до боли сжав в горсти,

И улыбнусь

Хорошему соседу...

Друг. Старший товарищ по литературному труду. Известный писатель, земляк. Николай Воронов - хороший сосед, надежный и мудрый. Родное село оставишь, двери отчего дома забьешь, а душу такого человека не забудешь.

Во мраке съездов, пленумов и сессий

Пал не один высокочтимый Зезий.

А кто-то под марксистской бородою

Отравлен был идейною водою.

Иной в пуху лебяжистой перины

Отдал концы у титек балерины.

Но всё ж нигде строитель коммунизма

Не оказался жертвой онанизма,

А уничтожил наш сициализм

Проклятый горбачёвский плюрализм.

И ныне на обломках СССРа

Такого Зезия

преподнесла нам эра,

Сидит в Кремле, палач и воротила,

С хвостом змеи и с пастью крокодила.

Сидит, могилы по России множит,

А вот Чечню и заглотить не может.

Когда б не трусил с трапа он сорваться,

К Басаеву б слетал поцеловаться!..

1988 - 1999.

 Фото к статье

Комментарии к статье


 
Яндекс.Погода
 

Фоторепортажи


Публикации

12.11.2018

( )

Ученые МГТУ разработают экзоскелеты для рабочих ПАО "ММК"

Специалисты МГТУ разработают экзоскелет для дверевого коксовых батарей с целью уменьшения нагрузки на спину, повышения безопасности работы и сохранения здоровья.

10.11.2018

( )

Спасибо депутату!

Хотим выразить огромную благодарность и признательность депутату по избирательному округу № 7 Вадиму Иванову.

02.11.2018

( )

Тактика, дым и спорт

Лучшие огнеборцы Южного Урала показали свое мастерство.

    Реклама

Система Orphus
Яндекс цитирования службы мониторинга серверов
Я принимаю Яндекс.Деньги
ГЛАВНАЯ
АРХИВ
РЕДАКЦИЯ
РЕКЛАМА
КОММЕНТАРИИ
ФОРУМ
ПОИСК

© АНО «Редакция газеты «Магнитогорский металл». (2005-2018).
Адрес редакции: 455038, г. Магнитогорск, пр. Ленина, д. 124/1, телефоны редакции: +7 (3519) 39-60-74, 39-60-75, 39-60-76, 39-60-78, 39-60-79, 39-60-87.
E-mail: inbox@magmetall.ru
При воспроизведении материалов «ММ» в печатном, электронном или ином виде, ссылка на «Магнитогорский металл» обязательна. За достоверность фактов и сведений ответственность несут авторы публикаций и рекламодатели. Редакция может не разделять точку зрения автора. Письма и рукописи не возвращаются и не рецензируются.

Дизайн – Анфёров Артем.
Редактор сайта – Кудрявцева Ю.В.
Разработка – Серебряков С.А.