В майские дни, когда мы вспоминаем подвиги наших отцов, дедов и прадедов, мы обращаемся и к военной лирике магнитогорских поэтов. Сегодня в нашей литгостиной – лирика фронтовика Александра Лозневого и Людмилы Татьяничевой – видного советского поэта, чьё творческое становление состоялось в Магнитогорске. Литературные судьбы двух поэтов связали Магнитка, куда оба приехали совсем юными, редакция «Магнитогорского рабочего» (16+), и литобъединение «Буксир». Для каждого из них этот год юбилейный: в конце 2025 исполнилось 110 лет со дня рождения Людмилы Константиновны, в марте – 115 лет со дня рождения Александра Никитовича.
Участник советско-финской и Великой Отечественной войн, почётный гражданин Магнитогорска Александр Лозневой (17.03.2011–22.05.2005) – поэт, прозаик, журналист, член Союза писателей СССР, автор более двух десятков книг. Сын безземельного батрака из Курской губернии, он работал на строительстве Харьковского тракторного завода. В Магнитку его привела поэзия. Узнав о приезде на стройку Демьяна Бедного, Лозневой задолго до начала встречи с поэтом пришёл на площадь и спрятался под трибуной – чтобы лучше слышать выступление. Следом на трибуну вышел вербовщик со словами: «Первую очередь Харьковского тракторного пустили! Вы нужны на строительстве Магнитки!»
На Магнитострое Лозневой прошёл путь от землекопа, плотника, бетонщика до корреспондента газеты «Магнитогорский рабочий». Своим «крёстным отцом» в поэзии называл Бориса Ручьёва, тепло вспоминал и других собратьев по перу.
В 1939-м был призван на советско-финскую войну, в 1941-м с последнего курса Литературного института имени Горького ушёл на Великую Отечественную и прошёл до Берлина. Командовал стрелковым и миномётным взводами, работал в дивизионных, армейских и окружных газетах.
Наталья Троицкая, старший научный сотрудник литературного отдела историко-краеведческого музея – хранительница музея-квартиры Бориса Ручьёва – вспоминала: «Беседуя с Александром Никитовичем, поражаешься его ясной памяти, детализации событий. Особенно мне нравились его рассказы о Людмиле Татьяничевой, с которой Лозневой работал в редакции «Магнитогорского рабочего». Людмила Константиновна не только помогала начинающему журналисту; узнав, что он пишет стихи, давала дельные поэтические советы. Когда Александр Лозневой ушёл на фронт, Людмила Татьяничева стала своеобразным пропагандистом его поэзии, публиковала стихи Лозневого в городской газете».
В Магнитогорск Александр Никитович вернулся в 1968 году и жил здесь до 2003-го, когда в преклонном возрасте, после смерти супруги, переехал к дочери в Минск.
Людмила Татьяничева (19.12.1915–9.04.1980) приехала на Магнитострой в 1934 году. Поначалу её приютила семья Люгариных – в крошечной комнатке 112-го «писательского» барака. Спать приходилось на полу, постелив газеты. Вскоре горком комсомола направил Людмилу на работу в редакцию газеты «Магнитогорский рабочий» сотрудником отдела писем, заведующей отделом культуры и быта. В редакции Татьяничева познакомилась с заведующим промышленным отделом Николаем Смелянским, своим будущим мужем. В Магнитке она нашла личное счастье, отточила перо, заочно окончила Литинститут.
В 1944 году Людмила Константиновна переехала в Челябинск, получив назначение на должность директора областного книжного издательства, после – в Москву. «Чем была для меня Магнитка? – вспоминала она. – Молодостью, любовью, песней, романтикой. Школой мужества, трудолюбия и гражданственности».
«Сороковые роковые» – один из лейтмотивов поэзии первостроителей Магнитки. Дороги войны, бои, окопное братство, письма домой, возвращение к близким предстают перед нами в живых, искренних, подчас документально точных фронтовых стихах Александра Лозневого. В проникновенной лирике Людмилы Татьяничевой отразилась другая сторона войны – тяготы и лишения в тылу, женские судьбы, боль потерь, наконец, надежда, с которой любящие сердца не расстаются до последнего.«Я вернулся из пекла живой»
Александр Лозневой
Возвращение
Я иду на Магнитную гору,
как в тридцатом, по тропке крутой.
Разреши доложить тебе, город:
я вернулся из пекла живой.
Над рекою в дали синеватой,
ты уже и на том берегу.
И радостно мне, солдату,
что у города я не в долгу.
Здесь когда-то садил я деревья,
домны строил, дома поднимал…
Мне броню боевую доверил
сам великий Урал-генерал.
Дал в дорогу мешок с сухарями
и – вперёд, приказал, иди!
До Берлина дошёл я с боями,
сто смертей у меня позади.
Вновь гляжу, не могу наглядеться
на железные эти края.
На магнитное доброе сердце,
что навек притянуло меня.
Иначе я не мог
Зияли дула, надвигались танки
на наши огневые рубежи.
Дымились танков чёрные останки
в полёгшей курской нашей русской ржи.
Тогда, в боях под Обоянью,
я думал: вряд ли к матери вернусь.
Ничком паду от жаркой раны
и злой судьбе навеки покорюсь.
И то письмо, что написал намедни
в неразберихе фронтовой,
считал своею весточкой последней:
хотел проститься, кровная, с тобой.
Не осуди меня, родная мама,
иначе в те минуты я не мог…
А что остался жив под Обоянью –
твою мольбу, видать, услышал Бог.
Я вновь и вновь припоминаю,
как лейтенант поднялся, вскинул пистолет:
– За мной!..
Зверью пощады нет!
Стонали пушки и ревели танки,
«катюши» рыкали в ответ,
и в этой преисподней кочегарке,
сходя с ума,
плясала смерть.
У старой карты
Вот на этой тропке,
что на карте пунктиром,
я, голодный и мрачный,
вставал под огнём.
Не мог уступить
ни «пантерам», ни «тиграм»,
примириться не мог
с кровожадным зверьём.
Я на зверя, как зверь, выходил.
А если б иначе – не победил.
На Одере
День военный ещё не погас,
а в тылу, на Урале – ночь.
У тебя на руках в этот час
дремлет девочка, наша дочь.
И, наверное, чудится ей,
что отец возвращается в дом,
что приносит он ей снегирей,
карамель на меду густом.
И откуда ей знать, что на сером снегу
я под пулями встать не могу –
что пылающий Одер не все перейдут,
что метели смертельно метут.
Колыбельная 42-го года
Дочери Светлане
Спи, моя доченька,
тёмная ноченька
снами твой дом обвила.
Спи, моя кроха,
моя несмыслёха;
в мире и холод, и мгла.
Стоят, онемели
и клёны, и ели –
спят в ожиданье весны.
Спи, моя Света,
смотри до рассвета
самые лучшие сны.
Спи, моя доченька,
тёмная ноченька
веки сомкнула твои.
Спи, моя кроха,
моя несмыслёха…
Гремят и гремят,
не смолкая, бои…
Моряк
Крепись, моряк: в опасный путь
уходит твой линкор.
Крепись – и тех не позабудь,
что помнишь с давних пор.
Что там, в сибирской стороне,
где пихта под окном.
И старый кактус на окне
с колючим языком.
Где ждут тебя с того утра
и не устали ждать
Заноза – школьница-сестра –
и вся седая мать.
Ещё, моряк, припомни ту,
которая тогда
лишь одному сказала: «Жду», –
прощаясь на года.
Встречай всей яростью своей
врага и в ночь и в мрак.
И перед охваткой не робей,
как истинный моряк!
Под Ленинградом
Светает.
Команда звучит: по местам!
К орудиям, хлопцы,
отчизна зовёт.
На небе последняя
гаснет звезда.
Не знаем, кто вновь
до звезды доживёт.
Не знаем, но верим,
что кто-то из нас
воскреснет из мёртвых
в назначенный час.
И сядет за стол,
и победную чарку нальёт.
И молча напомнит
о тех, кто уже не придёт.
«Воспоминаний минные поля»
Людмила Татьяничева
***
Прозрачны дали,
И ветра спокойны.
От ржавых мин очистилась земля.
Но, отступая, оставляют войны
Воспоминаний минные поля.
В людских сердцах лежат они незримо.
Их не найдёт искуснейший минёр.
В них скрыта боль о близких и любимых,
О муках,
Не забытых до сих пор.
Как много нужно приложить стараний,
Как надо нам друг другом дорожить,
Чтоб обезболить боль воспоминаний
И память о погибших сохранить.
***
В твоих косах степной ковыль.
Он расцвёл сединой не в срок.
На ногах заскорузла пыль
Бесконечных военных дорог,
Мир казался тебе нелюдим.
Ты не глядя вошла в мой дом.
Прижимался к пустой груди
Твой ребёнок голодным ртом.
Всё обидным казалось тут.
Ты спросила:
– Как могут сметь
Эти скверы стоять в цвету,
Эти девушки песни петь,
Если всюду война и смерть?! –
Твой любимый погиб в бою.
Ни могилы его,
Ни следа…
Ты не в дом, а в судьбу мою
Своим горем вошла тогда.
…Твои волосы дышат легко.
Ты мой город зовёшь своим.
Над сердитой Урал-рекой
Мы, как сёстры, с тобой стоим.
***
Мы разучились плакать в этот год.
И наши песни сделались иными.
Про этот год жестоких непогод
Словами рассказать какими?
Где их найти, точнейшие слова,
Горячие, как зарево пожарищ?
Но песня что любовь.
Она в душе жива.
И эта песня о тебе, товарищ!
Товарищ мой, услышь меня, услышь!
Не верю, нет могильного покоя.
Пусть голос мой дойдёт к тебе, как жизнь,
Сквозь гул ветров,
Летящих в пекло боя.
Земля в огне.
Земля кровоточит.
О, как болят, как ноют в сердце раны,
Когда шуршат сухой травой в ночи
Родных могил безвестные курганы…
Над ними птицы песен не поют,
Над ними кружат вражьи самолёты,
И чёрные оскаленные доты
Родную землю яростно клюют.
Но всё равно в твою не верю смерть!
Тебе, живому, не скажу: воскресни.
Крепчает бой.
Зовёт на Запад месть.
И скорбь слагает пламенные песни.
***
Невесты,
Не ставшие жёнами,
В войну потерявшие милых,
Смотрят глазами бездонными
На сверстниц своих счастливых.
Весной,
Ночами медовыми,
Зябко кутают плечи.
Их не сравню со вдовами:
Вдовам трудней,
Но… легче!
Труднее – остались дети.
Легче – у них ведь дети!
Тоску материнство лечит.
Вдовам трудней
И легче!
Смотрят глазами бездонными
На матерей счастливых
Невесты,
Не ставшие жёнами,
В войну потерявшие милых.
Письмо
Оно прошло далёкий путь,
Как небо над рекою.
Пришло, чтоб в сердце заглянуть
Взволнованной строкою.
Как не прожгли слова листок,
Горячие до жженья!
Я слышу, как растёт меж строк
Стальной прибой сраженья.
Я вижу – ты стремишься в бой,
Неудержим, как ветер.
Поют снаряды над тобой
О смерти и бессмертье.
О русской доблести,
О тех,
Кто шёл за Русь на битвы.
А вьюга стелет белый снег
Под головы убитых.
Да, путь войны суров, жесток,
Но сквозь огонь сражений
Мы видим вёсен солнцепёк
И твоего письма листок,
Как первый лист весенний!
У могилы неизвестного солдата
У грубого простого обелиска
Остановилась и склонилась низко.
Волной тяжёлой волосы седые
Упали ей на плечи молодые.
Могилу Неизвестного солдата
Цветами убрала она богато:
Гвоздикой красной,
Медоносной кашкой,
Шиповником
Да белою ромашкой.
Потом она присела в изголовье
И песни пела
Горестные, вдовьи.
Она, наверно, потому их пела,
Чтоб сердце от тоски не онемело.
