Полвека минуло с тех пор, как я на заре своей репортерской юности прочитал пару очерков Владилена Машковцева. Помнится, они были о третьем листопрокатном цехе и центральной электростанции комбината - там он работал машинистом турбин после армейской службы на Дальнем Востоке.
Осталось стойкое впечатление, что на строгое промышленное производство пробрался сказочник, увидел там мастеровитых волшебников и окутал их романтической дымкой. При этом процессы производства и характеры людей были выписаны четко, чуть ли не резцом по металлу. Нужно было не иметь ни капли самолюбия, чтобы не стремиться к такому мастерству репортажа.
А чем я хуже Владилена Ивановича Машковцева? Роговые очки почти как у него, нос тоже с горбинкой, ростом не ниже. Не хватило мелочи: писать как он. Всю жизнь пытаюсь раскрыть его секрет и неизменно пасую.
Утверждать, что Владилен любил парадоксы, нет оснований. На мой взгляд, это было свойство его ума и мышления: показывать и оценивать обыденное с неожиданной, непривычной стороны. Часто - с необычайной романтической.
Владилен Иванович был очень земным человеком. Он мог позвонить и спросить у меня с женой, какие лучше садить огурцы, что-то у него не ладится. И был очень неожиданным. Однажды после работы он, поэтесса Римма Дышаленкова и я стояли в ожидании трамвая на Комсомольской площади. Вокруг скапливается трудовой люд, мы лениво перебрасываемся фразами. И вдруг Владилен этак задумчиво задается вопросом: "Не понимаю. Вот говорят - лица грузинской национальности. А еврейской - не говорят". Я начинаю задыхаться от хохота, Римма Андрияновна улыбается, а Владилен поправляет очки.
Больше двадцати лет прошло с тех пор. Сейчас бытует выражение "лица восточной национальности". По России как эпидемия множатся анклавы и вспыхивают межнациональные конфликты, в нашей столице нет русско-советских рынков. Двадцатилетней давности наивный вопрос Машковцева демократические вожди с холеными лицами толкуют вдоль и поперек, не находя ответа.
Для нас и для Владилена Ивановича вопроса об инородцах не существовало. Казачий внук Юрий Петров, сын ссыльнопоселенца татарин Габдулла Ахметшин, поэт и музыкант немец Эвальд Риб, коренной русак Александр Павлов, журналист и писатель еврей Леонид Ветштейн - какие родные и добрые лица, как хорошо и крепко мы дружили. Мы исповедовали интернационализм. Это понятие вместе с "проклятым советским прошлым" в ходе "демократических" преобразований выкинули за ненадобностью. Теперь жуем национальный вопрос.
Владилен один из первых в городе вышел против ГКЧП в августе 91-го года - в городской газете растиражировали его фото, где он с протестным плакатом на площади у здания горкома партии. К тому времени он больше года был казачьим атаманом станицы Магнитной и автором исторического романа об уральском казачестве "Золотой цветок-одолень". Спустя семь лет, в 1997-м, второй его роман "Время красного дракона" видные писатели Валентин Распутин, Петр Проскурин и другие назвали ярчайшим произведением о судьбах уральцев. Выражу свое мнение о Владилене "суконно", но чтобы оно было воспринято точно и без двусмысленных толкований Его творчество сплавлено с общественной деятельностью и выражало его активную жизненную позицию.
Вначале я завидовал его очеркам. Сегодня я завидую его темпераменту и энергии - тому, как он жил. Тому, как его стихи выплескивали на людей доброту и романтику.
Расскажу, как выглядели наши отношения. Часть своих материалов по истории нашего города он приносил в редакцию "Магнитогорского металла". В качестве ответственного секретаря я их вычитывал, прежде чем отдать в печать. И - слово чести! - не придирался, а делал легкие поправки. У меня вообще имелось правило: смотри не на автора текста, а на сам текст. Автор товарищ Машковцев громогласно вещал:
- Меня никто не правит, а Каганис правит!
И у нас начиналась дискуссия. Честно говорю: в половине случаев я обосновывал свою правоту, в остальной половине оставлял "владиленовское видение" и говорил, что не отвечаю за его упрямство. А он громогласно утверждал: "Но ведь я так сказал. Почему ты формулируешь то же самое иначе? Тогда ты это говоришь, а не я".
Войне этой и сегодня не вижу конца. Мне не хочется, чтобы она кончалась.
26 сентября наш "Магнитогорский металл" отметил день рождения Владилена Машковцева. Подборку его творений завершало стихотворение "Гроза". С ним у меня связаны особые воспоминания.
Первое. Друг и оппонент Машковцева, вечно хихикающий ехида-поэт Юрий Петров, мог пройти мимо бутылки с водкой, но не мог пропустить возможность "напакостить" ближнему. Друг мог написать великолепный стих, а Юрий Петров должен был откликнуться пародией. И не из мелкой завести, ну, натура такая. Цитирую машковцевское великолепие: "Над городом, над городом гроза,/ антенны вьются трепетно, как ивы,/ А у меня веселые глаза. А я такой весенний и красивый". Клянусь: у читателей не хватит фантазии на основе этого четверостишия написать пародию. Юрий Петров таковую фантазию имел и написал с подковыркой: "Над городом, над городом гроза, /а я стою, как памятник огромный. / А у меня веселые глаза, / а я такой талантливый и скромный".
Знаете, что самое страшное? Пародия абсолютно точна вопреки своему жанру сатиры и юмора. Памятником Владилен Иванович Машковцев встал около Дворца культуры металлургов имени Орджоникидзе на монументе в честь выплавки 200-миллионной тонны стали на Магнитке. Там отчеканены его строки: "Будет вечно все, что мы построим,/будет вечен и прекрасен труд./И потомки городом-героем/город наш рабочий назовут".
Немного отвлекусь. Недавно прошло отчетно-выборное собрание городского совета ветеранов, и из уст председателя областного совета прозвучал упрек: почему в Магнитке не ходатайствуют о присвоении звания города трудовой славы? Отвечу как Владилен Иванович: "Не понимаю".
Отвлекусь еще раз. К моему речевому произношению привыкли, оно мало чем уступает брежневскому. Изумительная умница и великолепный журналист Лидия Разумова после наказа редактора городского радио Леонида Бинемана записать мое выступление в эфир заявила мне: "Володя, что делать? Ты ведь ни одной буквы русского алфавита не произносишь правильно". Среди журналистской братии отсутствие находчивости сродни непрофессионализму. Поэтому я возразил, что мягкий знак я произношу абсолютно правильно. А Владилен Иванович утверждал, что я наградил его великолепным поэтическим образом именно за счет особенностей своей дикции. Первая строка его "Грозы" в моем произношении, на его взгляд, звучала так: "Над голодом, над голодом глаза". Увидеть в моем кваканье нечто от поэзии мог только парадоксально мыслящий творец, как Владилен Машковцев.
До сих пор спорю с ним. Поверьте, не дано мне было родить сочетание "слово алое Магнитострой"… Владилен уперто стоял на своем: "Володенька, это ты сказал".
Одну из своих книг он подарил мне с надписью: "Другу". Для меня это дорогого стоит. И мне обидно, почему часть его наследия не вышла к людям. Например, "Сказки казачьего Яика". Или пьеса "Зажги свою звезду". На сценах упражняются до испражнения, вытесняя романтику и доброту. Да, Машковцеву там не место. У него другое: "Ничего тебе не обещаю,/верь земле, хлебам и соловью,/Я тебе Россию завещаю,/голубые ветры отдаю". Какое же у него богатое наследство. Надо сильнее беречь его.
