В июне исполнилось 85 лет со дня рождения Юрия Николаевича Костарева (1941–2002). Поэт, журналист, член Союза писателей России, он является автором трёх книг стихов, две из которых увидели свет после его смерти. В Москве была издана «Языческая ночь» (1997, 16+), в Магнитогорске – книга «По правилам любви» (2003, 12+), за которую Юрий Костарев посмертно был удостоен первой премии конкурса имени К. М. Нефедьева, и вышедший в серии «Литература Магнитки. Избранное» сборник «У живой воды» (2006, 16+).
Юрий Костарев родился 7 июня 1941 года в посёлке Агаповка в семье спецпереселенцев. Окончив среднюю школу, поступил в Магнитогорское ремесленное училище № 13 на специальность «сталевар». Работал на ММК. После службы в армии работал в газете «Магнитогорский металл» (16+), одновременно учился в Уральском государственном университете.
Первая заметная публикация Юрия Костарева состоялась в «ММ» – в нашей газете была опубликована «Баллада о капле стали». В 1969 году талантливый поэт поступил в Литературный институт имени А. М. Горького на семинар Александра Жарова. Работал на Магнитогорском телевидении, руководил городским литературным объединением «Красное солнышко»...
Юрий Костарев скончался 9 декабря 2002 года, ему был всего 61 год. Он оставил добрую память о себе и замечательные стихи. Не случайно своё предисловие к книге «У живой воды» – пятому выпуску серии «Литература Магнитки. Избранное» под патронажем «Магнитогорского металла» – главный редактор издания Станислав Рухмалёв назвал «Сердце, обожжённое поэзией». Публикуем его в сокращении.
«В июне 1970 года, отслужив в армии, я пришел работать в заводскую многотиражку «Магнитогорский металл». Редактором тогда был Юрий Левицкий, а Юрий Костарев – ответственным секретарём. В белой рубашке, свежевыбритый, интеллигентный, педантичный – таким запомнился мне Костарев… Я обязан ему многим. Но прежде всего – любовью к книгам, которой он меня заразил на всю жизнь. Это Юра открыл для меня Шукшина, Белова, Сельвинского, Кирсанова, Глазкова.
В феврале 1973 года «по партийному призыву» я уехал в Узбекистан осваивать «газетную целину». В молодом прекрасном городе Навои открылась русскоязычная городская газета, делать которую стали магнитогорские журналисты. Вскоре в Узбекистан, в соседнюю Бухару, приехал Юра. Помню, как целую неделю он гостевал у меня. К тому времени я уже собрал неплохую библиотеку. Юра попросил поставить раскладушку рядом с книгами, засыпал он с ними только под утро.
Потом наши пути-дороги разошлись. Почти на четверть века. Я снова вернулся в родной Магнитогорск. С Костаревым виделся очень редко. Жил он уединённо, все больше уходил в себя. Став главным редактором «Магнитогорского металла», пригласил его поработать в газете литературным редактором. Он ответил: «Подумаю». А через день передал свои предложения-размышления по этому поводу. Цитирую часть из них: «Рухмалёву. Если я нужен, то, по возможности, в мои дела не лезть. Я профессионал такого класса – apriori, – что не потерплю ничьего (и твоего тоже) вмешательства. Если нужен – то нужен, но я – никогда не дублёр, не тень. Конечно, это касается только грамотности, стилистики, а политика, экономика – дела моих бессонниц и моих невидимых миру слёз. Это уже предмет для разговора за рюмкой чая. Боюсь, придется возвращаться к русскому языку Котлухужина, Павлова, Рухмалёва. Вам это что – за счастье покажется? Беда в том, что вы мне дороги...»
В этих словах – характер Костарева. Гордый. Вспыльчивый. Легко ранимый. Отходчивый. Добрый. Преданный родниковому слову.
– Ребята, что вы делаете с русским языком?! – возмущался он, разложив передо мной десяток номеров нашей газеты. Все они были испещрены его замечаниями.
Юра стал руководить литературным объединением при «Магнитогорском металле».
– Старик, только не плати мне за это никаких денег, – просил он. – Лучшей наградой будет издание книги моих избранных стихов. Поможешь издать – буду обязан тебе до крышки гроба...
Уже после смерти Юры, разбирая его рукописи, я обнаружил письмо замечательного земляка – Николая Воронова, присланное Костареву из подмосковного Переделкина. Письмо датировано 26-м мая 2000 года. Не могу не процитировать начало этого письма: «Дорогой Юрий! Сейчас говорил с вашей сестрой Е. Козыревой. Порадовался ей за ваши стихи, опубликованные в «Магнитогорском металле». И вместе с нею поогорчался тому, что вы не получили моих писем и открыток, где я всегда писал о ваших стихах, полных зрелости, тайны, мудрости, печали… Четыре стихотворения в «ММ» полны обширных достоинств, выросших, вулканически вырвавшихся из вашей судьбы. Те поэты сильнее всего западают в нашу память, кто с безудержной искренностью умеют сказать правду о себе, чаще всего – душераздирающую. Вершинен в этом смысле в XX веке Сергей Есенин. Вам удалось в стихотворении «Без пряток» так открывательски молвить о себе, как раньше никто не молвил…»
Юра писал сердцем. Его инфаркты – искры поэтического замыкания. Он разрывал свою душу – словом. Сердце не выдержало таких надрывов… Поэты умирают преждевременно, но не умирают их стихи. Имя Юрия Костарева, его сокровенная поэзия останутся в наших сердцах».
Живая вода
Видели, как ряскою ржавеет,
Вянет непроточная вода?
Речка без движенья не умеет,
Речке без течения – беда.
Вот и речь, она – как речка эта:
Предпиши закон ей – и она,
Арестантски в правила одета,
Промолчит певцу, соврёт поэту,
Задохнётся в пресной мути сна.
Но зато как плещется в частушке,
У влюблённых как поёт она!..
И кивнёт из дальней дали Пушкин,
И вздохнёт про молодость жена.
А река волну вздымает снова –
И опять ей некогда прилечь...
Хорошо нескованному слову
Самому привольно строить речь!
Идут сталевары на смену
Идут сталевары на смену –
На смену уставшим идут.
Их ждут, как солдаты, наверно,
В бою подкрепления ждут.
Не всякий читатель и зритель
Способен представить подчас,
Что огненных лав повелитель
Ничуть не огромнее нас.
Он, если составить бы сводку
И среднюю цифру найти,
Имеет такую ж походку,
Как я или он, или ты.
А в старой заветной шкатулке
Надёжно, у самого дна,
Хранит он – не для прогулки –
Медали и ордена.
Вот так же, как эти медали
Надеть лишний раз не спешит,
И гордость он прячет подале –
В заветные глуби души.
И только потом, провожая
Из цеха его насовсем,
И «жизненный путь отражая»,
Расскажут знакомые всем:
И сколько он лет проработал,
И сколько он стали сварил,
И скольким героям завода
К вершинам он путь проторил.
А он, поразмяв утром руки,
В саду покопавшись слегка –
Средь белой бестрепетной вьюги
Всё ловит призывы гудка.
Он знает, что дел ещё много
До пор беззаботнейших нам...
Он просто спешит на подмогу
Уставшим своим сыновьям.
Порадуемся утру
Простим успех друг другу,
Везение простим,
Приняв душой науку
Быть честным и простым
Перед чужой удачей,
Перед бедой своей,
Когда душа исплачет
Всё, что дышало в ней.
Поистине, лишь мудрый
Всё заключил в себе –
И свет святого утра,
И прах былых любвей.
Порадуемся утру,
Его голубизне,
И ласковому чуду –
Родной своей жене.
У бабки в гостях
Ну, экой боярин,
Шмелина какой!
А шляпу с полями
Напялил на кой?
И галстук – в жару-то! –
Ну, чисто ахтёр!
И нос шибко круто
Над миром простёр.
А мир наш – забыл, чать? –
Земля да навоз.
Нам пир – не в обычай,
Когда сенокос.
Родню-то не скличешь
Середь бела дня:
С литовкой поищешь –
Найдется родня.
Поди-ко, родимой! –
Весь мир на лугу...
А мне, неходимой, –
Пасти мелюзгу.
Потом отоспишься,
С покоса пришед,
И в толк будет пища,
И к сердцу – привет.
А пир – уж не я ли! –
Сряжу никакой...
Ух, экой боярин,
Шмелина какой!
Жизнь сначала
Конечно, и утро прохладно,
И только в намёке – трава,
И грач произносит нескладно,
Не вовсе по-русски слова.
Ещё непролазны дороги,
Но рада почуять нога
И берег упруго-пологий,
Спровадивший в речку снега,
И эти прозрачные лужи,
И эту непрочную твердь...
Но словно и не было стужи –
И не обязательна смерть.
Но между остатних сугробов
Ликует картаво ручей,
И ветер притворно-сурово
Напутствует в небо грачей.
Но дали пронизаны синью,
Но солнце стекает с весла...
И это такая Россия,
И это такая весна!
Рассветная песня
Темно – значит, скоро рассвет:
Ведь именно перед рассветом –
Заметьте, особенно летом –
Бывает, и звёздочки нет.
Темно – значит, близок рассвет.
Так на сердце часом темно,
Что кажется, жить просто нечем.
Но это лишь значит, что встреча
Уже суждена вам давно –
Пусть на сердце нынче темно.
Щемит ваше сердце в ночи?
И пусть поболит на здоровье:
Оно заболело любовью,
Не плачет оно без причин:
Ему одиноко в ночи.
Горит сердце в стужу и в зной,
Болит – значит, живы и любим...
Пусть вечно счастливые люди
Болеют любовью одной –
Желательно, вместе со мной.
И грех отпрянет
Там, за чертою языка, –
Уже на уровне прозренья –
Так опаляет озаренье,
Что в миг вмещаются века.
Уже вне слов и языка –
За гранью просто пониманья –
Такое обжигает знанье,
Какого ты и не искал.
И, благо, существует Тот,
Кто не умеет быть не мудрым:
Он, посылая солнце утром,
Опять слова тебе вернёт –
И по-отечески внушит
Не перешагивать границу...
И добрый сон тебе приснится –
И грех отпрянет от души.
На том берегу Леты
Предтечи мои, аэды!
В путь собираясь дальний,
Что никому не ведом,
Вопросом я маюсь давним:
А как же там – на незримом,
На том берегу Леты:
Случаются там зимы?
Ласкается там лето?
На том берегу Леты,
Где нам уготован роздых, –
В иное земля одета?
Под сводом – иной воздух?
В обычае там слёзы?
Пугает волна страха?
Даруют ли там лозы
Священный нектар Вакха?
А символ его главный –
По-прежнему чтим в жёнах?
Или покой хладный
Там леденит влюблённых?..
...Из подземелий Аида
Лирников нет ответа:
Всё навсегда забыто
Испившими воду Леты...
А наш ледяной берег
Сквозными продут ветрами.
И друг не всегда верен,
И я – то в славе, то в сраме.
Но сквозь ледяные узоры
Зреют грозой рассветы.
Взмывают по реям шторы.
Любовь мне сулит ответы.
А я ещё всласть не отведал
Мёд поцелуйного лета.
Мне рано балдеть, аэды,
На том берегу Леты!
Душа
Отчего душа болит
На закате дня?
Ведь неплохо день прожит
Нынче у меня.
Отчего болит душа
В мягкой тьме ночной?
Жизнь не очень хороша, –
Да ведь нет другой.
Утром душу что томит
В ожиданье дня?
Вот жена спокойно спит,
Приобняв меня.
Днём придут ко мне друзья,
Душу отведём:
По ступеням лет скользя,
Речи поведём.
Нет, не больше, чем других,
Бьёт меня судьба,
И не злобствуют враги
С пеной на губах.
Жизнь вином любви поит,
Где там смерть – бог весть!..
Отчего душа болит?
Оттого, что есть.
