Рота у нас была большая: человек сто, не меньше.
Стоим мы в казарменном коридоре по стойке смирно, ни единого движения. В таком звенящем безмолвии даже жужжание мухи напоминает вой сирены.
Старшина наш, настоящий солдафон, прошедший все: огонь, воду и медные трубы, не спеша ходит туда-сюда вдоль окаменевшего строя новобранцев, пристально вглядываясь в лицо каждого.
- Слушай вечернюю поверку! - раздается его зычный голос. Он, не торопясь, открывает красную с золотым тиснением папку и, нараспев, как бы вопрошая, начинает читать:
- Абрамов? - курсант Абрамов набирает полные легкие воздуха и что есть силы орет:
- Я!
- Борисов?
- Я! - следом разрывает тишину голос рыжего верзилы.
К слову сказать, отвечать нужно по уставу: громко, четко, отрывисто и молодцевато.
- Воронов?
- Я! - звенит молодой здоровый голос.
Перекличка продолжается минут пятнадцать. Злополучный список подходит к концу.
- Царев? - монотонно читает старшина.
- Я-я, - еле слышится тихий, вибрирующий голос Царева.
И тут же, разрывая тишину, вторит ему хрипловатый громовой бас старшины:
- Рота, смирно! Рота, вольно! Слушай вечернюю поверку!
Чтение списка начинается заново. Тянутся повторные пятнадцать минут.
Все с нетерпением ждут приближающуюся фамилию Царева.
Сможет ли наш Царев выкрикнуть одну единственную букву громко и внятно или же, как и прежде, проблеет козликом глухо и невыразительно?
- Шевченко?
- Я!
- Щукин?
- Я!
- Царев?
- Я-я, - слышится слабенький, подавленный голосок.
Долгая продолжительная пауза. И, как взрыв атомной бомбы:
- Рота, смирно! Рота, вольно! Слушай вечернюю поверку!
Такая экзекуция продолжается четыре или пять раз к ряду.
Замечу, курсанта Царева бог не обидел ростом. В ротной шеренге он стоял первым: длинный, худой, с вытянутым, как у лисицы, лицом и напуганными глазами. Голосу же тот же бог ему видимо недодал. Не мог Царев, сколько ни старался, громко и отчетливо выкрикнуть эту проклятую последнюю букву алфавита.
И еще замечу, что день у курсантов расписан от и до. Уставали страшно. Все светлое время суток в классных отделениях военного гарнизона в нас без конца впихивали мудреную армейскую теорию, а потом еще в любую погоду долго-долго муштировали на гарнизонном плацу. И каждый мечтал поскорее добраться до своей кровати и отрубаться до утра.
А у нашего несравненного старшины наверняка хватало всего и, самое главное, терпения. Последнего у него, вероятно, пребывало в избытке.
Проходит целый час вечерней поверки, который для стоящих по стойке смирно новобранцев превращается в настоящую пытку. Мы уже готовы были разорвать в клочья и старшину, и его жертву, и этот дурацкий воинский устав: лишь только тогда, наконец-то, ротного посещает прозрение.
Зачитывая в очередной раз список фамилий, он намеренно пропустил Царева. Звучит команда:
- Отбой!
И, уже засыпая, в сладкой полудреме, сквозь сон, я отчетливо слышу, как бедняга Царев из далекой каптерки писклявым голосом периодически выкрикивает свое личное местоимение.
- Я!..Я!..
И это означает, что с ним после отбоя занимается лично сам старшина роты, отрабатывая у молодого курсанта командный голос, дабы он звучал громко и молодцевато.
